— Павел Валерьевич, вы известны как писатель, литературный критик, литературовед, журналист и биограф. А кем вы сами себя считаете в первую очередь?

— Сначала — писателем, потом — журналистом, и еще — преподавателем. А литературоведение и биографические труды я отношу, скорее, к писательству. Все-таки мои книги предназначены для широкого круга читателей, поэтому это писательская работа, хотя я очень уважаю литературоведов и сам когда-то этим немножко занимался, и даже кандидатом филологических наук стал. Но от литературоведения в академическом смысле я давно отошел.

— Почему сразу несколько ваших книг посвящены Льву Толстому и его семье?

— Просто потому, что я более интересного человека, чем Толстой, не знаю. Хотя в России есть и Достоевский, и Чехов, и Горький, и фигуры ХХ века: Булгаков, Шукшин — если брать только писателей, это все потрясающе интересные люди. Но Толстой для меня — вне всяких сравнений. И это не только мое мнение, так же считали и его современники. Для них он стоял где-то отдельно от всех, как воплощение божественного начала в человеке. Так Горький писал: «Этот человек богоподобен». Может, это пафосно звучит, но, с другой стороны, Ленин о нем писал, как о «матером человечище» — разве кого-то в Европе можно поставить рядом с Толстым? Мне просто невероятно интересно им заниматься — и как писателем (я об «Анне Карениной» написал две книги), и просто как человеком, как личностью. И его семьей тоже. Мы вообще не знаем других писателей, у которых такая длинная семейная история, такое огромное количество детей, потомков.

— Почему, по вашему мнению, именно произведения Толстого, Достоевского и Чехова настолько известны и популярны во всем мире? Что объединяет книги, которые становятся бессмертными?

— Ну, во-первых, Чехов — это только драматургия. Если говорить о мировой его известности, то как драматург Чехов стоит рядом с Шекспиром. А прозы мировой нет. Проза Чехова — она вся в России. Это только для нас он великий прозаик. Вот Достоевский и Толстой — да, это два не просто самых известных русских прозаика в мире, но, наверное, и самых известных мировых писателя вообще. России в этом смысле повезло и не повезло. Повезло — потому что у нас есть «визитная карточка»: Толстой, Достоевский, Большой театр, русский авангард начала века. Это все мы можем предъявлять — и нам откроют в любой стране любую культурную дверь. А не повезло в том смысле, что вся русская литература после, современная русская литература, как бы придавлена Толстым и Достоевским. Ну зачем миру еще русские писатели, когда уже есть два, которых можно бесконечно переводить, интерпретировать, экранизировать, обсуждать…
Бывает, когда приезжаешь на какую-нибудь международную книжную ярмарку, а тебя всерьез спрашивают: «Вы Толстой или Достоевский?» Я сначала думал: шутят.  Есть такая точка зрения, что это просто договор такой, для удобства мирового цивилизационного общения: главная литературная премия — Нобелевская, главный женский портрет — Мона Лиза, главный мировой роман — «Война и мир», ну или, как вариант, Анна Каренина, а два главных мировых писателя — Толстой и Достоевский. Ну надо же на чем-то сойтись, да?

— Кроме биографических работ о Льве Толстом вы также много писали о Максиме Горьком, а в «Российской газете» регулярно рассказываете и о других известных писателях. Что, по вашему мнению, самое важное в работе биографа: описать максимально непредвзято жизненный путь человека, или все-таки биография — это тоже литература, и тут требуется авторский взгляд на жизнь известной личности?

— Авторский взгляд обязательно требуется. Это же конкретный человек пишет. Когда ставишь свое имя на обложку — это твой авторский текст, безусловно. Но есть два важных условия. Во-первых, ничего нельзя придумывать, потому что это не художественное произведение, а нон-фикшн, по определению — без вымысла.

Нужно отвечать за достоверность фактов, перепроверять их. Во-вторых, это моя точка зрения, которую многие не разделяют, в биографиях писателей не надо разбирать их творчество — это задача литературоведения. Надо писать о них как о людях. Да, главное в их жизни то, что они написали, но они еще и жили. И читателям их биографий интересна не ваша интерпретация их творчества — пишите это для филологических журналов, сборников и монографий, а им интересно, что это был за человек, где он родился, как, какое у него было окружение, каких женщин он любил, какие его любили, какой у него был характер, какие мысли о жизни были вообще, а не только те, которые он вкладывал в свое художественное произведение. Поэтому, когда я читаю биографии писателей, где автор начинает анализировать их творчество, я эти страницы пролистываю, честно скажу.

 

— Я также вхожу в жюри «Большой книги», возглавляю жюри премии Валентина Распутина. Еще периодически в жюри разных премий участвую и стараюсь не отказываться это делать, потому что это важно, и, на мой взгляд, премии сегодня — это единственное, что каким-то образом структурирует литературный процесс. Они, собственно, и являются сегодня в какой-то степени литературным процессом. Это все очень относительно, очень субъективно, но премии высвечивают — по крайней мере, ежегодно — произведения, на которые стоит обратить внимание. Кроме крупных, самых известных, есть еще много региональных премий, и для писателей это всегда поддержка. Хотя я знаю случаи, когда писатели так страстно ждут премий, что сходят с ума из-за этого!
А если говорить о том, чего не хватает, — мне, честно говоря, не хватает внятно рассказанных историй. Мне не нужно, чтобы современный писатель описывал природу — он все равно не сможет описать, как Тургенев или Бунин. Не хватает героев, поэтому нон-фикшн в последнее время стало интереснее читать, чем художественную литературу. Там герои готовые уже, часто исторические фигуры, даже если они не очень крупные, все равно они прожили достаточно интересную жизнь. А придумать литературного героя, найти его в современной жизни сейчас довольно трудно.

— Вы упоминали в своих интервью, что предпочитаете ранние подъемы. А как вообще вы выстраиваете свой график во время работы над рукописью? И сколько времени у вас обычно уходит на сбор материала и на написание книги?

— Тут я согласен с Толстым, который отказывался писать по ночам, считая, что в это время суток человек впадает в состояние, когда исчезает ощущение ответственности перед словом. Поэтому надо вставать с солнцем вместе, с птичками, с рабочим людом, садиться за письменный стол и работать. Примерно так я и делаю. 

Ни одну книгу я не пишу больше года, просто потому что это достаточно большое напряжение, тем более если речь идет об одной личности. Начинаешь просто жить с этим человеком, а его все-таки уже не существует, и это опасно.  Поэтому год, как правило, у меня уходит на написание, а вот на сбор материала — по-разному. Я же все время что-то собираю, что-то читаю. Сбором материала про Леонида Андреева я давно занимался, потом бросил. Потом берешь, дочитываешь, идешь в архивы, если нужно… Так и получился «Герцог Лоренцо».  И, конечно. Интернет — это палочка-выручалочка в плане поиска документальных материалов, которая очень сильно облегчает работу.

— Писательство — довольно монотонное и даже рутинное занятие, которое требует усидчивости. Но все представляют минусы сидячей работы. Вы включаете в свой график какую-то физическую активность?)

— А что насчет разминки в процессе работы? Вы делаете какие-то перерывы, разминаетесь?

Работа мозга — это та же мускульная работа, только более изнурительная. Когда мысль входит в тупик, а фраза не складывается, лучший советчик — не словарь, а собственное тело. Каждый час я встаю из-за стола. Делаю несколько простых упражнений на растяжку спины, которые спасают от окаменения, будто ты — памятник самому себе. Иногда просто выхожу на балкон и смотрю вдаль, стараясь «перенастроить» зрение. Это обязательный ритуал. Иначе к концу дня чувствуешь себя не писателем, а исписанной бумагой.

— Писательство в представлении многих людей связано с вредными привычками: сигарета (здесь можно вспомнить того же Максима Горького), кофе в больших количествах, крепкие напитки. Как вы считаете, творчество действительно требует такой «подзаправки»?

— Ну я не буду курение рекламировать. Да и вредные привычки писателей известны. Хотя Достоевского, например, никогда в жизни не видели пьяным. Горький выпивал, но он не был пьяницей.  И вообще, писатели XIX века — посмотрите на классиков — не были пьющими людьми. Когда вам писатели будут говорить, что они пьют потому, что им нервно, трудная жизнь и прочее — не верьте им.  Мы пьем просто потому, что мы пьем, как все люди пьющие. Поэтому я не вижу никакого оправдания пьянства для писателей. Сам я с алкоголем завязал уже в зрелом возрасте. Кстати, и Толстой ведь со временем отказался от курения и алкоголя. Считал, что философ не имеет права пить, потому что у него должен быть ясный ум.

— Кстати, ведь Лев Николаевич уважал физический труд, насколько нам известно, любил гулять и дожил до 82 лет. Можете нам что-то рассказать про его образ жизни, может быть, вы встречали информацию, что он предпочитал в питании? Были ли в Ясной Поляне какие-то любимые блюда?

Толстой был аскетом по убеждению, но гурманом по происхождению. Известно, что он предпочитал простую пищу: гречневую кашу, щи из кислой капусты, овощи с огорода, мед, яблочный квас. Но в памяти семьи сохранились и его слабости. Например, любил он «Анковский пирог» — сложный десерт из яиц, муки и домашнего лимонного крема — его готовила по особым случаям Софья Андреевна. В этом был весь парадокс натуры Толстого: яростное отрицание излишеств и трогательная привязанность к вкусу домашнего уюта. А его знаменитые прогулки и работа в поле — способ оставаться в контакте с реальностью, с землей, от которой отрывается мыслитель, погруженный в абстракции.

— А можете рассказать о здоровых привычках в вашей семье? Что в вашем детстве чаще всего стояло на столе? Занимались ли вы спортом?

— В моем детстве еще не было понятия «здоровые привычки» — была просто жизнь по средствам и по сезону. На столе всегда было то, что давала земля: картошка, морковь, огурцы с грядки, ягоды из леса, молоко. Консервы и колбаса были праздничным явлением. Из спорта — в лучшем случае лыжи зимой и футбол во дворе летом. Но самой главной «оздоровительной процедурой» было купание, плавание — я вырос на берегу Волги, где это и была та самая естественная физическая культура, которая не отделялась от быта и семьи. — А ваше питание как-то менялось со временем? — Кардинально. В молодости и зрелости я мог есть что угодно и когда угодно, особенно за писательским столом — чай, бутерброды, печенье. С годами тело начало мстить за эту невнимательность. Теперь я следую простым принципам, которые позаимствовал, как ни странно, у того же позднего Толстого, но без его радикализма. Овощной ужин. Меньше мяса, больше рыбы. Никакой еды после восьми вечера. И главное — вкус должен быть простым и ясным, чтобы не отвлекать. Как в хорошем тексте: когда исчезают лишние слова, остается суть. С питанием то же самое. Хотя от куска хорошего пирога, как у Софьи Андреевны, я бы, наверное, не отказался и сейчас.

— Ваш график позволяет достаточно высыпаться? Как вообще вы отдыхаете и поддерживаете иммунитет?

— Отдыхаю достаточно. Иногда езжу в санаторий с семьей. Или на какой-нибудь курорт, на море, на океан — раз в год обязательно. В этом году в горы ездили, в Архыз, там прекрасно. Обязательно надо куда-то уезжать, пожить где-то в красивом месте, полюбоваться, чтобы и глаз отдохнул, и душа отдохнула.

— Какие здоровые привычки встроены в ваш распорядок дня? 

Главная привычка — ненасилие над собой. Я не ставлю будильник, если мне не хочется. Но я строго соблюдаю два правила. Первое: обязательный завтрак. На протяжении многих лет это яичница из одного яйца, тост с сыром или ветчиной и кофе. Второе: ежедневные прогулки в любую погоду. Это маленький ежедневный подвиг, который напоминает о возрасте и необходимости в него не погружаться с головой.

— Вы двукратный лауреат «Большой книги». И в этом году снова номинированы на эту премию — с аудиоверсией «Подлинной истории Анны Карениной». А какое из своих произведений вы сами считаете лучшим? Почему?

— Наверное, все-таки «Лев Толстой. Бегство из рая» — моя самая первая книга о Толстом. Просто еще в силу того, что она больше всего завоевала читателей и до сих пор переиздается — с 2010 года, уже 15 лет.  Вторая книга, которая мне очень дорога, — это «Тайная история Лизы Дьяконовой», потому что об этой девушке вообще никто раньше не писал. Это историческая героиня, которая жила достаточно давно и трагически погибла, а я ей подарил новую жизнь, получается.

— Над чем вы сейчас работаете?

— Сейчас я взял тайм-аут. С другой стороны, все время приходится что-то писать. Я каждую неделю пишу в «Российскую газету», уже много-много лет веду там еженедельный двухколонник. Еще большая сериальная работа впереди, но это пока тайна. А над следующей книгой пока не работаю.

Фото: Георгий Кардава / basinsky.ru.