Олег Генисаретский. «Философия и здоровье. Тенденции и возможности новой социализации медицины»

Рассказывает Олег Игоревич Генисаретский, заместитель директора по развитию Института философии Российской академии наук, директор Центра синергийной антропологии и профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики». Стенограмма лекции пеработана автором в самостоятельный текст.

У вас не установлен Adobe Flash Player. Для отображения видеоконтента необходим Adobe Flash Player версии 8 или выше. Скачать последнюю версию Adobe Flash Player можно здесь.

Скачать видео Просмотров: 2984

Должен признаться, некоторая часть моего выступления будет проходить в жанре «злоупотребления служебным положением». Дело в том, что в настоящее время я являюсь заместителем директора Института философии по развитию.

И, помимо личной озабоченности пониманием здоровья, мною движет интерес к перспективам развития: философской мысли, философского сообщества и — в этом контексте — самого Института философии. Отсюда выбор того круга тем и проблем, которых я хочу предложить вам для обсуждения, а может статься, и для последующей проработки.

Казалось бы, здоровье — и, соответственно, медицина — должны были бы обладать куда большей ценностной значимостью для большинства людей, чем, скажем, образование или культура.

Культура, особенно классическая и традиционная народная, как известно, привлекает внимание далеко не большей части населения. Образование, обещая улучшение благосостояния и большую свободу выбора жизненного пути, тоже представляет интерес далеко не для всех.

Казалось бы, на этом социальном фоне здоровье должно было заведомо восприниматься и практиковаться как несомненно самоценный предмет заботы о себе для всех и каждого: всеохватно, с глубочайшей заинтересованностью подавляющего большинства. Однако, это и так, и не вполне так.

Так, поскольку на уровне речевых ритуалов здоровье на самом деле является тем, чего люди чаще всего желают друг другу (при ежедневных встречах и расставаниях, по праздникам, устно и письменно). А на уровне публичной ценностной риторики самоценность здоровья закреплена концептом здорового образа жизни, на основе которого разрабатываются государственные и общественные программы по внедрению, укреплению… и даже развитию здорового образа жизни.

Не вполне так, поскольку в коренном для него концепте «образа жизни» налицо два смысловых ударения — на жизни и на образе – при том, что ударения эти далеко не созвучны.

На уровне упомянутых речевых ритуалов под жизнью по умолчанию подразумевается здоровая жизнь, тогда как и «по жизни» люди болеют и умирают, и по сути являются существами неумолимо смертными (что в философии экзистенциализма маркируется словом «конечность», а в поместной духовной традиции словами «смертная память»). И это означает, что в самом концепте здорового образа жизни налицо глубокий когнитивный диссонанс, смысловая и ценностная «запута» ( одно из любимых слов Д. И. Менделеева, к сожалению, вышедшее из речевого обращения).

Что же касается образности образа жизни — его мыслимости, понимающего восприятия и «практикования» — то о его здравости, жизнестойкости можно было бы с уверенностью говорить лишь применительно к здравомыслию, здоровому воображению, чувствованию и рассудительности. Этой ли жизнью «в здравом уме и твердой памяти», «без зазрения совести», в «состоянии вменяемости» живет наш современник? Отнюдь нет!

Выражаясь более мягко, стоит спросить: не поэтому ли здоровье постоянно ускользает от внятного сознавания и определенного концептуального выражения, что его запуты коренятся в глубинах социального бессознательного, нашей неустранимой телесности и зыбкой повседневности? Этим вопрошанием предопределено мое обращение к философии здоровья, ради которой я не стану сегодня касаться методологических и организационно-управленческих проблем.

1.Что происходит на стыке философии, гуманитарных наук и здоровья сейчас?

Та перемена, что произошла в мысли философской и гуманитарной ко второй половине XX века, самым кратким образом выражается словами антропологический поворот. Суть его видят в том, что все традиционные, классические и неклассические философские вопросы предполагается рассматривать сквозь какие-то человеческие качества, ценности, потребности и/или способности.

Из вошедших уже в публичный оборот тем в гуманитарной науке, искусстве, медиасфере и в идеологии мне представляются важными темы телесности, повседневности и заботы о себе.

Мало того, что сегодня телесность признается неустранимым качеством нашего присутствия в мире, а повседневность и забота о себе восстановлены в их человеческом достоинстве.

Кроме того признается, что они проявляются в ряде процессов, которые вкупе выражаются словом трансгрессия. А им констатируются спонтанные и пока еще непредсказуемые трансформации, происходящие с человеком и внутри него, по поводу которых мой коллега С. С. Хоружий сказал как-то «человек тронулся». Не в смысле – что у него «крыша поехала», а в том, что внутреннее его устроение «потекло» и спонтанным образом устремилось в неизвестном и трудно прогнозируемом направлении. Это наличное ощущение и передается словом «трансгрессия».

Тут стоит вспомнить и о трансгуманизме как одном из течений антропологической мысли, получившем известность благодаря Интернету в конце XX века. Вот как сформулировано его кредо на портале Российского трансгуманистического движения: «Трансгуманизм — это новый этап в развитии гуманизма, научно ориентированное мировоззрение, согласно которому современный человек не является вершиной эволюции, но, скорее — началом эволюции вида Homo sapiens… рациональное, основанное на осмыслении достижений и перспектив науки, мировоззрение, которое признает возможность и желательность фундаментальных изменений в положении человека с помощью передовых технологий с целью ликвидировать страдания, старение и смерть и значительно усилить физические, умственные и психологические возможности человека».

Глобальное сообщество трансгуманистов разделяет убежденность в том, что эволюция человека продолжается, притом во все ускоряющемся темпе. Предлагаемые сообществом «образы будущего» множатся весьма энергично благодаря тому, что проектируются с использованием доступных на данный момент технологий проектной деятельности.

Боевой клич Ф. Ницше «человек должен быть преодолен» замещен у трансгуманистов не менее амбициозным, но зато политически более корректным императивом «человек может быть перепроектирован». В этом смысле трансгуманизм — типичный пример проектной антропологии.

Заглянув в обширные базы данных сообщества, вы сможете примерить на себя «человека бессмертного», «человека кремневого», расставшегося со своей липидо-белковой плотью, «человека виртуального» и вовсе бесплотного. Ну а если расширите поиск, то встретимся с не менее монструозными образами «тела без органов» или с «человеком, произошедшим от нейтрино». Единственное, что не сыскать у трансгуманистов, так это образа Homo humanus, человека человечного — даже в смысле гуманитарной антропологии, и светского гуманизма…

Случай одиозный, но зато на его примере хорошо видно, сколь зависимо понимание жизни-здоровья от аксиопрактических установок научно-антропологической и философской мысли.

Нечто подобное происходит в корпоративном мире: в корпоративном управлении, в его концептуалистике и стратегистике. Здесь ключевой представляется проблематика биополитики, встроенной (усилиями М. Фуко) в ряд других политик и практик – образовательных, культурных, социальных. И, в частности: биоэтика, с ее концепцией информированного согласия человека на применение к нему каких бы то ни было медицинских процедур, экополитика и экоэтика.

Фуко объяснял появление этой перспективы развития историческим сдвигом от нормативно регулируемых дисциплинарных обществ к фазе корпоративно управления. В экономической терминологии этот же сдвиг обозначается как переход от обществ индустриальных к постиндустриальным. Последние также именуют то информационным обществом, то обществом знаний.

В культурологической терминологии это переход от культуры модернизма (с сильной hard-проектностью) к культуре постмодернисткой ( со слабой soft-проектностью). Тоже ведь в своем роде запута, только на этот раз идеально-типическая.

К этому же кругу тем и проблем корпоративного развития относится и тема человеческого потенциала, которая к нам залетела прямиком из американской модели неолиберальной экономики (согласно М. Фуко, радикально отличающейся от британской, германской и французской ее моделей).

Человеческий потенциал – первородная тема американской управленческой культуры, во многом пропитанной протестантским этическим пафосом. В Корпоративном клубе «Ренова», который я имел честь вести в течение нескольких лет, не раз выступали известные американские концептуалисты корпоративного развития. Это были люди, глубоко озабоченные ответственностью перед будущими поколениями: за сохранение возможностей их достойной жизни в будущем, за ресурсы, которые им потом окажутся необходимыми, и которые сейчас не должны быть до конца исчерпаны.

Концепт человеческого потенциала, относящийся к последней фазе развития капитализма, того же рода. Согласно его духу и смыслу ответственность за реализацию человеческого потенциала каждого из нас возлагается на нас же самих. Это не ответственность государства или общества, а самоответственность человека — за свою самореализацию.

Так постулируется двойная спираль ответственности: перед самими собой и перед будущими поколениями, что служит основанием этической идентификации с ними, а потому — с будущим как таковым.

Как пишут экономисты этого крыла, человек превращается в человека-фирму, который живет и действует по логике корпоративно развивающихся компаний: он самоопределяется в своих целях, его согласие на труд движимо ожидаемым доходом, а доход инвестируется, в первую очередь, в самого себя. Дело семейно-родовое: вкладываются ли он(а) и члены его (ее) семьи в здоровье только, или еще в образование, или в образование в первую очередь, или во что-то еще (в путешествия, развлечения, чувственные утехи, к примеру).

Эта пометка существенна для российского социального контекста, куда «залетело» какое-то этически кастрированное и антропологически стертое представление о человеческом потенциале. Ничего гуманитарного в таком концепте не сыскать: «потенциал» и «капитал» сами по себе – не живые сущности, а человек – живое существо.

Человек, если он не мыслится в рамках витальных онтологий, уже этим самым омертвляется, отбрасывается в мир мертвой природы. А мертвое, разве оно может быть здоровым?

Напротив, в рамках постулированной М. Фуко биополитики человеческий капитал отдан на личностное, и на семейно-родовое усмотрение. Поскольку носителями всех способностей и потребностей являются сами люди, их знания и умения являются их собственным, а не чьим-то еще достоянием.

Признавая это, общество, бизнес и государство признают и свою заинтересованность в накоплении так понятого капитала каждым человеком, семьей, устойчиво воспроизводимым «сообществом» и в инвестировании его в те или иные части жизни. Так устроен этот важный для нас концепт.

Помимо такого прямого биополитического понимания человеческого потенциала есть еще и его косвенное организационно-управленческое понимание-истолкование. Чтобы хоть как-то управляться с любой возникшей проблемой, нужна жизненная энергия, действие заботы о себе должно быть управленчески мотивированным. Если в обществе по каким-то причинам нет мотивации к такому поведению, считают за благо строить индексы человеческого капитала, измерять его и стандартизировать.

Но вот что показательно. Представительство ООН в России выпускает отчеты о развитости человеческого потенциала разных в регионах страны, следуя методикам расчета соответствующего индекса, регионы ранжируются в сравнении друг с другом и с другими странами. Но я не припомню, чтобы этим кто-нибудь пользовался при выработке стратегий развития.

Зато проклевываются косвенные формы управленческого мотивирования «заботы о себе», без обращения к концепту человеческого капитала. Кто-нибудь знаком с ситуацией в Перми, где программно заявлена культурная революция посредством внедрения современного/актуального искусства?

На последнем Экономическом форуме в Перми главной темой была культурная политика как инструмент развития региона. А почему? А потому что разные мотивации к свободе и активному действию конвертируются друг в друга. Исходя из предположения, что если в сфере культуры или образования такая мотивированность появится, она будет распространяться и на все другие сферы общественной активности (более того, появление в проекте новых образовательных стандартов предмета «исследовательская и проектная деятельность школьников» также исходит из предположения, что склонность к инновативному поведению будет мотивирована с детских времен).

Итак, речь идет о конвертации мотивационной энергии из одной сферы жизнедеятельности в другую. Таким же сугубо косвенным образом происходит дело, когда тема здравоохранения, здравостроительства сопрягается с темами красоты и здоровья (модным фитнесом, фитодизайном) или темами родительства и материнства, трудоспособности, воинской повинности, социальной дисциплины и безопасности в больших городах и мегаполисах.

Хотя все это далеко не то же самое, что здоровье само по себе. Это не собственные для здравоохранения темы. Но за счет того, что в них социальной востребованности больше, с их стороны ожидается поддержка и в сторону здоровья.

В корпоративном мире есть еще одна важная для нас тема — это градостроительная политика и современная урбанистика. Когда-то в 1928 году под руководством Корбюзье была написана Афинская хартия о том, как строить современные человекосообразные города, а в 2010 году девизом Международной выставки «Экспо-2010» в Шанхае стал «Лучший город – лучшая жизнь».

И большая часть смыслов лучшей жизни там была здравосообразная: экологичный город — это город, в котором возможен здоровый образ жизни, изначально поставленный в качестве цели, проходящий не по одному ведомству, а при проектировании и реализации любых градостроительных проектов.

Это о том, что происходит на стыке здоровья и философии и в когнитивной части корпоративных стратегий.

Раз уж ключевое слово «когнитивное» произнесено, нельзя не вспомнить и про NBIC — концепт «конвергенции технологий», которым схематизируется процесс усиливающегося взаимовлияния нано-, био-, иноформационно-коммуникативных и когнитивных, то есть относящихся к мышлению, технологий (не могу не вспомнить в этой связи пионерскую статью Г. П.Шедровицкого «Технологии мышления», опубликованную в 1961 году в газете «Известия» № 234). Говоря о философии и здоровье, стоит, мне думается, исследовать-испытать методологическую стратегию рефлексивного замыкания конвертора NBIC именно через когнитивность.

Поэтому я далее в качестве родового термина беру слово здравомыслие, отдавая отчет в неудобствах его использования столь неспецифическим образом.

И, тем не менее, если что сейчас и стоит обсуждать – так это здравомыслие, то есть нашу способность мыслить, понимая, зная, что такое здоровье, и как уметь сохранять и приумножать его. Я бы мог сегодня только это одно слово произнести, и больше ни о чем не рассказывать, но все же поговорим об этом еще немного.

2. Что делается и частично удается уже на стыке?

С одной стороны, не раз уже высказывалось, что здравоохранительная и здравостроительная деятельность должна бы начинаться с изучения здоровья, а не болезней и причин их возникновения, что изучать надо прежде всего здоровых людей, а не больных. Известны и попытки когнитивной институционализации этой установки: санология, акмеология, валеология и т. д. (последняя успела даже проникнуть в число дисциплин рекомендованных для школьного образования).

С другой стороны, за пределами речевого этикета налицо явная нехватка площадок, сцен и жанров языка здравомыслия. Если приглядеться, то не назовем и десятка сцен и жанров, где бы именно здоровье, а не болезнь было бы темой прямого общения. Может быть, это наивно звучит, но мне кажется, что это именно так.

Можно ли, к примеру, считать, что мы, здесь и сейчас, такую площадку собой являем? Привыкнув обращать внимание на качество молчания слушающих, думаю, что нет. Да, я пытаюсь вас к этому склонить, «промотивировать», но не слишком надеюсь на скорый успех.

И для этого есть причины, к которым стоит отнестись повнимательней. Они связаны с различием вкладов в игру понимания и непонимания когнитивно-концептуальных и эстезийно-катетических составляющих коммуникации.

Когнитивно-концептуальные части общения так или иначе опираются на концептуальную аргументацию (доказательность), хотя во многом зависят от наших убеждений и предубеждений. Да, для когнитивно оспособленных существ, выспренно именуемых «интеллектуалами», мышление может сопровождаться своего рода интеллектуальными переживаниями, но их роль в социальной коммуникации всех совсеми очень незначительна.

Тут правит бал стихия непосредственно переживаемых состояний – эмпатии, сочувствия невзгодам, неудачам, страданию, горю других людей… Реже, но также и их радости, везению, успеху. А это состояния либо «упертые», либо «взрывные», но всегда отдающие невменяемостью, для вдумчивой работы понимания и последовательного доказательного мышления мало подходящие. Более известные по туповатому с виду молчанию или визгливой брани. А это уже не запута, а безвыходная беспутица!

Да, нас окружает довольно громкая, звонкая, навязчивая медиариторика по поводу здорового образа жизни. И, вопреки распространенному мнению, мотивационно малоэффективная. По той простой причине, что образы жизни — в условиях нынешней фазы развития — интенсивно диверсифицируются: мы живем в субкультурно многоукладном обществе. Образов жизни много разных, и все они настаивают на своей самодостаточности.

Универсальность этой риторики здорового образа жизни сомнительна также и потому, что она круто завязана на интересах медицинских индустрий, на механизмы рекламы и моды. Стандарт развлекательного, спортивного, гламурного существования, которым нас пичкают с экранов TV и PC – стандарт глобализованный, игнорирующий особенности образов жизни, культурных традиций всех без исключения стран и народов.

Думаю, социально-гуманитарный запрос на риторику здравомыслия заслуживает внимания уже потому, что он не завязан прямо и сразу на утопии глобализации, корпоративного гражданства, мультикультурализма.

Да, говоря с вами, я нахожусь в начальной вопросительной фазе куда более длинного разговора, утешаясь тем, что для человека как мыслящего существа это нормально: сомневаться, задавать вопросы, и «двигаться в вопросах». Кстати, именно это методологи называют проблематизацией.

3. Что стоит делать, и что будет делаться?

Что касается философии и гуманитарного знания, то это нормальная работа возвращения назад – поиск истоков здравомыслия в общих корнях медицины и философии.

Все знают, что главный философский труд Аристотеля называется «Метафизика». Метафизика – то, что после физики. Но физики-то, в современном смысле этого слова, как специальной научной дисциплины, тогда еще не было. Так метафизика после чего?

Зато была физиология, подписанная именем Гиппократа — объемный, разносторонний корпус представлений о жизни, здоровье, типологии темпераментов и много чего еще, помимо знаменитой клятвы Гиппократа, которую в медицинских кругах иногда еще вспоминают.

Философская мысль, медицинская практика и медицинская мысль с тех времен развивались параллельно вплоть до XIX века, когда — после и в силу становления науки социологии и связанных с ней социальных практик — закрепилась существующая до сих пор форма социализации медицины: как медицины клинической в рамках институтов дисциплинарного общества, как общественного движения за социальную гигиену, как саморегулирующихся рынков медицинских услуг и государственно-административного управления здравоохранением. И все это на фоне бурного развития биологической науки и биотехнологий (ныне непременно «инновационных»).

На вопрос: «Может ли иная форма социализации медицины завязаться и расти вокруг интуиции здравомыслия?» — я, как вы, наверное, догадались, отвечаю утвердительно, обозначив, как минимум, два условия такой возможности:

— Если само здравомыслие мыслить в перспективе когнитивно-стратегической навигации и инициации, отталкиваясь от инкорпорированной уже позиции продюсера и практик полилога в межпозиционной коммуникации.

— Изучая и прорабатывая скрытую пока от понимания гетерогенную множественность конверсий типа NBIC, не исключая из нее , как это делается сейчас, проблематики социально-гуманитарных инноваций.

В каких социальных институтах, в каких форматах институциональной коммуникации эти предполагаемая нами возможность новой социализации медицины сможет прижиться или уже живет? Что нам уже доступно из приемлемых форматов: клубы, сетевые сообщества, саморегулирующиеся организации? Что из наличного опыта социально, этнокультурно, духовно приемлемо, а что нет?

Оглядываясь вокруг, мы видим много форм целительской активности, в том числе и сектантского-деструктивного типа, которые по понятным причинам большинство населения не поддерживает. И некоторые из них даже законодательно преследуемы.

Хотя как тут не вспомнить звучащие с начала прошлого века упреки: как Гришка Распутин оказался при царском дворе, приобретя такое огромное влияние на государыню императрицу и государя императора? А что было делать, как-никак гемофилия. Никто лечить не мог, а он кровь останавливал. И без него малец и до расстрела царской семьи не дожил бы… Обреченность, а последствия этой коллизии, как вам известно, оказались катастрофически непомерные.

Если мы и далее будем столь же косноязычны и долбосмысленны, ни о каком здравомыслии говорить, конечно, не придется. Будем жить в рамках дорогостоящей технологической медицины, прячась за припевки о равенстве возможностей; спорить о том, лечить наркоманию как болезнь или уголовно преследовать; кто более виноват в медицинском неблагополучии — менеджеры или врачи; уповать на информированное согласие, не понимая, что написано в результатах медицинского обследования и в фармакологических предписаниях; сетовать на коррупцию….

И еще, как мы помним, есть путь косвенной мотивации. Мне кажется важной такая простая вещь: коммуникативные практики и мотивационные риторики здравомыслия — в разных региональных, этнокультурных и цивилизационных изводах образа жизни — можно не только изучать, но и практиковать в разговорах о здоровье, в живом общении, в медийных средах.

Не только в целом мире, но и у нас в стране большое разнообразие цивилизационных кругов: тюркский, финно-угорский, славянский, кавказский… и еще больше разных этнокультур. Как устроена забота о себе, о здоровье своих близких в разных частях нашего Отечества?

Стоило бы ввести в региональный и страновой культурный оборот этнокультурно и этнопсихологически выверенные представления о здоровье. Например, как устроено все это в Татарстане, на Северном Кавказе, на Алтае или Крайнем севере? Если угодно, это была бы этнопсихология или этнология здоровья.

А в международных отношениях – соответствующие партнерские программы и проекты.

Скажите, кто помнит определение здоровья, принятое Всемирной организацией здравоохранения?

Ю. Б. Грязнова: отсутствие физического, психологического, социального дискомфорта.
О. И. Генисаретский: Да, интегральное «социальное благополучие». Метафорически это очень понятное полагание. Кстати, но мы и наоборот часто говорим, например, об оздоровлении финансовых рынков, о социальных патологиях, применяя термины медицинские к совсем не человеческим реальностям. Но все равно, это определение предельно расширительное, подвергающее интуицию здоровья испытанию всей тяжестью глобальных проблем. Не слишком ли непомерная ноша?

Тематизация и основанная на ней когнитивная проблематизация важны и сами по себе, и как одно из оснований обновления организационно-управленческих практик. Вот о чем речь.

Что касается этих практик, то здесь нужно поддерживать исследования здоровья, по крайне мере проявлять заинтересованное отношение к ним, и… прививать вкус к здравомыслию.

Важно также, чтобы в любых государственных программах имелся раздел об их вкладе в культивирование здорового образа жизни, о необходимости соответствующей экспертной оценки. И систематически вести работу над концепциями, методиками, критериями гуманитарной экспертизы здоровьесообразности образа жизни: какой вклад в его развитие делает — и делает ли вообще — реализация каждой программы. Я пока таких индикаторов таких не встречал, кажется, нет в повестке дня и требования включения в госпрограммы такого раздела.

И в заключение еще раз озвучу главный риторический вопрос: в чем же следует видеть суть социально-медицинских инноваций? Что они такое, и каково их место среди востребованных ныне инноваций социально-гуманитарных?

А я со своей стороны буду отстаивать точку зрения, что культивирование здравомыслия как жизнеотношения и основанной на нем жизнедеятельности — это и есть социально-гуманитарный фронтир.

«Здесь Родос, здесь и прыгай!»

Ответьте на несколько вопросов и получите рекомендации по ведению здорового образа жизни, подобранные персонально для вас. Борьба с вредными привычками, вопросы правильного питания, поддержание хорошей физической формы – узнайте, что нужно именно вам. Ваш возраст:
Продолжить